Зима… Ах, что за дивное время! Что за тесное, что за быстрое время! Холода – суета, туда-сюда, туда-сюда, и здесь, и там, и тут – холода – суета, туда-сюда, туда-сюда, ах, дела-дела, природа спит – народ живет, и здесь, и там, и тут, туда-сюда, туда-сюда…
Все поэты издревле писали, пели и читали, что зимою нынешней природа богато осыпает серебром свои владенья. Да… Зимой не вырастишь травы, цветов и ягод. Зимой есть только снег – вода, но пользы от нее никакой. Разве что покров, как одеяло…
     Что покров в землях графа Камиля? Что снежный покров на плечи лорда Шелоса? Губительный и одинокий. В самом деле, граф Камиль никогда не оправдает вину природы в том, что именно весне та подарила жезл любви, коим весна и помрачает жаждой разделения судьбы на двоих умы животных и людей… Зима… Вот то время, когда сердца должны сплетаться. Когда тепло их направлено на жизнь, на сохранение жизни другого, на страсть. Любовь – цветок зимы!..
     Граф Камиль уже долгое время долгими вечерами сидел у окна, ожидая, что хоть чья-то тень мелькнет перед вратами поместья. Разговоры со слугами продлевали его ожидания, но всегда лишь ненадолго заставляя задуматься над чем-то… И вот, в ту зимнюю ночь перед воротами всё же послышался протяжный звук рога, мрачный, драматичный. То был гонец Её Светлости, Кровавой Герцогини.
Ах, нет, не забыла!..
     Да, воистину… Бал был просто ужасен. Изголодавшиеся по мужским рукам бедные дамы готовы броситься на шею любому подвернувшемуся мсье, а потом, тихонько закрыв невинные личики веером, кокетливыми короткими шажками увести не менее голодных кавалеров в тенек за шторки, подальше от чужих глаз. Да… Ныне уже никто не боялся приступать грани традиций и законов сношения между вампирами – связи и без того были едва ощутимы, и бал, устроенный на страх и риск не только самой Кровавой Герцогиней, но и тех, кто на этом приеме присутствует – чуть ли не единственная возможность в эти тяжкие времена всеми средствами привлечь к себе пару… А еще эти жаркие споры о том, что пора переходить с переговоров на радикальные действия относительно людей… – В любой момент стекла окон могли выбить горящие стрелы, в зале могли появиться люди в капюшонах, с мечами, с библиями и серебряными распятиями… Граф Селестино уже успел пожалеть, что послушал тем утром совет своего камердинера и приехал сюда, но…
Пожалуй, бокал изысканного и искристого красного вина с легкой примесью крови и общество интеллигентного, с виду – очень замкнутого мужчины, всё же соблазнило Камиля на раскрытие своей сущности, на доверие… Шум аристократских споров, дамских смущенных визгов и громкого радостного смеха утомляли…
     Кутаясь в тяжелую медвежью бурку, что не сходила с плеч молодого графа весь вечер, Камиль прижимается плечом к углу сиденья у окна, лбом уже коснувшись внутренней обивки. Он смотрел в окно, на проскальзывающие мимо тени лесов и холмиков, на луну, преданно провожавшую карету от самого порога виллы герцогини. Нежная Кровавая Герцогиня. Да, прощаясь с ней, Камиль заметил что-то таинственное в ее глазах. Словно в ней проснулась сильная забота, когда она узнала, что лорды Готье и Камиль желают вдвоем в одной карете удалиться с её приема. Щедрая хозяйка пообещала лорду Камилю позаботиться о его лошадях и его экипаже столько, сколько потребуется… Она провожала мужчин даже с некой искоркой зависти в глазах – хотя кто знает, о чем она подумала. Повелела быть осторожными.
     Но Камиль знает, что ему нечего бояться, кроме зимнего холода. Вполне реален риск нападения на карету охотников. Но вдвоем бежать или отбиться легче… Легче, когда твою спину кто-то заботливо прикроет.
     Его похититель, Граф Дюамель. Что прельстило в нем доверию Камиля? Да… Сила, ум, серьезность и проницательность. Не это ли миллионы лет геометрия красоты души и разума? Таинственный, подверженный страстям утонченный аристократ… Также надоело искусство, музыка, литература и громкие события. Но таких как граф Дюамель – не один. Видимо, что-то более глубокое объяло душу. Но вампиру тяжело пока понять, что же именно… Чтобы понять, у Шелоса есть целая вечность…
     Ощутив на себе прохладу взгляда нового страстного знакомого, Камиль открыл глаза и приподнял голову, устремив свой взгляд в самое лицо руанского лорда. Как нескромно, милый граф… Впрочем, казалось, друг от друга им нечего скрывать. Камиль скрыто ждал чего-то. Может быть, вопроса, просьбы, разговора?..

     «Каменный Ангел» напротив господина Готье осторожно внимал жестам и взгляду своего «похитителя». Мужчина с отливающими медью локонами испытывал к Камилю нешуточный интерес, молодой вампир понимал это. Что ж, и он был вполне доволен фактом заинтересованности в нём столь необычного, «книжного» образа. Страсть ко всему, за что берется руанский лорд, так и витала в воздухе, и замерзший в своей снежной пустыне внутри граф не мог не испытывать наслаждения, вдыхая пленяющий его аромат силы, способной оттолкнуть тьму от его душевных очей, ослепших к любому прекрасному и изысканному уже много веков назад… Не от неопытности или не умения ценить великолепное. От фальшивости и призрачности его подделок.
     Голос графа Дюамеля быстрым отчаянным звоном рассек тишину внутри кареты и вокруг – на минутку даже показалось, что стук лошадиных копыт затих под его влиятельным тоном. Но свист кнута над лошадьми и скрип колес над разносимым в стороны снегом вернули реалистичность окружающему миру, на мгновение застывшему в повисшей могучей таинственности. С уст страстного молодого лорда на нежный пробужденный слух графа потекла тихая и непринужденная речь. На этот раз Каменного Ангела Камиля ждал уже вкрадчивый вопрос о прошлом…
     Ах, это прошлое… Дослушав до конца просьбу милорда, Камиль обернул свой взгляд к окну. Пальцы в перчатке осторожно прильнули к щеке, словно целуя её, утишая безнадежность и отчаяние прошлого лорда Шелоса. Что осталось от прошлого? Боль? Обида? Злость? Нет… Лишь желание избавиться от воспоминаний, когда всё уже прощено и забыто. Человек способен всё простить, для этого нужно лишь время, которого человеку дано так мало… Впрочем, и это хорошо… Камилю было не страшно сейчас вспомнить былое. От нового знакомого у него, скорее всего, нет и не будет секретов. Что уж говорить, обольщение беседой и столь приятным обществом велико.
     Веки на янтарных глазах чуть покачнулись, прежде чем лорд Шелос сделал предвещающий долгую унылую речь вдох. Вновь поправив на плечах тяжелые меха, граф сложил одну узкую ладонь, облаченную перчаткой, на колени, чтобы мужчина напротив непременно обратил на неё внимание в определенный момент... Подмяв под собой жесткий мех, рука демонстрировала на среднем пальце солидный бугорок под плотной кожей перчатки… Каменный Ангел медленно, с чувством начал свой рассказ, стараясь не повышать голос даже до разговорного тона – отчего-то ему хотелось близости руанского лорда, чтобы он придвинулся поближе, дабы, может быть, четче услышать.
― Ах, мон шер ами… – начал Камиль неторопливо. Тихий голос, но проникновенный, словно колокольный перезвон, в унисон засвистевшему ветерку за окном, слегка потряс спокойный воздух между ним и лордом Дюамель, – История моя не так прекрасно завораживает, как история писателей, художников и бардов. Наша история всегда одинакова, как Вы знаете, мон шер ами… Словно знак возмездия за совершенные грехи наших предков иль современников, мы, словно приведения, являемся после смерти снова в мир живых, дабы совершить обряд доверенной нам Божественным началом мессии – мести или проведения, – глаза мужчины с волосами цвета белого золота опустились на колени, печаль на минутку охватила разум, и глупый ветер, как назло, свистел и раздувал в груди пожар тяжкой и болезненной обиды. Впрочем, словно рукой снятая присутствием воплощенного огня болезненная тягота вновь дала ему дар тихой речи, коей он продолжил заинтересовавший мсье Дюамель рассказ.
― Всему виной любовь, мой друг… Любовь искренняя и безвозмездная, – трепет вздоха в молодой груди – Моя тогда чудесная возлюбленная, прекрасная баронесса. Она спасла меня от приворотных чар зловещей ведьмы, влюбившейся в меня еще в моей юности при жизни. Колдунья была могущественна и сильна, но так или иначе – она женщина, которая также билась за собственное счастье, как и множество других. Но как известно, насильно счастливым не сделаешь, – пожалуй, одна из немногих правдивых истин, выведенных грешным человечеством, – и блуд колдуньи был раскрыт. Моей прекрасной баронессе Вилье пришлось многое пережить, прежде чем спасти меня из цепкой паутины. Но по характеру она была особой женщиной, ни перед чем не опускавшей руки… – взгляд графа скользнул по руке в перчатке, остановившись на бугорке. Снова вздох. Болезненная резь воспоминаний. Прямо по глазам, словно луковый дух. Граф попытался скрыть мокроту янтарных глаз, закрыв их другой рукой, но взамен этого с плеч его соскользнули тяжелые меха, и сквозь плотную одежду всё же ощутим был легкий холод. Да, этот холодок отвлек. Впрочем, Каменный Ангел подождал пока продолжать… Белое лицо занесло светлыми вьющимися прядками, некоторые, самые тонкие, запутались в белых ресницах. Шелос затих, словно напряг память. И он не сомневался, что граф Готье так его и поймет, ведь прошло, не много не мало… почти тысяча лет. Так, может быть, и было бы, если бы, наверное, не болезненно сдвинутые брови… Но граф отчего-то начал бояться, что обычный рассказ о банальном предательстве женщины утомит милого лорда. Дыхание отчего-то словно остановилось.

     Тепло дыхания над ухом развеяло полумрак в мыслях, появившийся, как облако тьмы, испускаемое каракатицей, из глубины тех воспоминаний. Да… Камиль помнит тот год. Всего год безмерного счастья его и его прекрасной Вильи Эстиллы… Может, последующее было напрасно, впрочем.
     Почему-то захотелось испытать удовольствие, вспоминая это. Да, удовольствие. Чтобы не дать боли утраты овладеть душой. Да, вот так, назло! Из всей радости за то, что всю свою жизнь Эстилла прожила счастливо. Да, ведь Камиль был так или иначе рад за неё. Простил и был рад.
― Прошу, не беспокойтесь, – воскликнул негромко Шелос, оборачиваясь к подсевшему рядом господину Готье, – Сопровождающее меня чувство – всего лишь ностальгия. Не беспокойтесь, мон шер, прошу, – рука лорда Селестино легла на грудь графа д’Абрау. Глаза были широко распахнуты, словно два ярких камушка, они блестели искренностью. Уж что-то, а самую малость привирать Камиль умел.
     Вздох. Камиль постарался успокоить собственное сердцебиение. Да-да, у вампиров тоже есть сердце, которое бьется. Но людей это мало волнует. Даже когда перед ними другой человек, а не вампир.
― Конечно, я был недостоин её, – немного погодя продолжил Камиль тихим, но звонким голосом, – Она ушла к другому, а через месяц вышла за него замуж… – горький вздох сорвался с уст Камиля. Осталась заключительная часть первой главы рассказа. Пожалуй, наиболее болезненная.
― После этого я прожил недолго. На охоте меня ужалила ядовитая змея, когда я приложил ладонь к дереву… Как мне потом рассказали мои слуги – я испустил дух всего за час, – выдыхая, шептал лорд Шелос, – Затем, случилось то, что известно всем, подобным нам с Вами, мой лорд… В моё надгробье ударила молния… И через три дня после этого, через год после смерти, я вернулся в своё поместье уже не человеком…
     Камиль притих, закончив последнюю фразу, откинув голову на стенку и повернув слегка к окну. Взгляд, словно закованный, не сходил с обеспокоенного лица мсье Готье. Камиль хотел почувствовать реакцию его нового друга на подобную историю, о которой его уже много веков никто не спрашивал… Лорд Шелос понятия не имел, когда же они, наконец, приедут, поэтому совершенно не беспокоился за дорогу. Легкий страх перед нападением охотников есть, но не о нем сейчас думает лорд Селестино. Все мысли как-то улетучились из головы при наблюдении за господином Готье… Всё же, как казалось Каменному Ангелу, его должно что-то интересовать в нем, иначе бы он не задал подобный вопрос…

Близость лорда Дюамеля немного опьянила Камиля. Это было сигналом к тому, что свою хитрость на сегодня пора укладывать спать. Когда между ними обоими такое тесное доверие – она уже не нужна. Глаза Камиля были опущены на грудь такого близкого господина Готье. Светлые ресницы немного дрожали. Камиль отчего-то чувствовал то пульсирующее тепло кого-то, кто находился рядом так близко – словно крылья, края плаща страстного Дюамеля обняли плечи Камиля, покрытые мехами. Близость безумно давила на рассудок, так или иначе, он был вынужден ею подумать о Готье так, как думал ранее, но несколько другим тоном: «Как же он прекрасен…»
Воистину, это странно, чтобы один мужчина смотрел так на другого. Но Камилю почему-то казалось, что дело только их с графом Готье. И казалось, что между ними это нормально, что в этом они единственные существуют во всём мире. Это утешало страх перед страстной натурой руанского лорда. Избыток драгоценной робости всегда отличал графа Камиля, причем с самых ранних юных лет – им охватывало смущение и легкое смятение, когда он чувствовал, что девушка или юноша заметили на себе его глубокий взгляд, оценивавший их красоту и душевные ценности, всплывавшие в разговорах при использовании правильного умения слушать. В этом был весь лорд Камиль – родители старались беречь впечатлительного сына от потрясений, но несмотря на это, Камиль не был маменькиным сынком или трусом. Он наоборот старался искать приключения, причем часто они падали ему именно на пятую точку. Первая дуэль, первое убитое чудовище… Всё это свойственная мужчине легкая, но твердая храбрость. Камиль, увидев чувственно распахнутые губы господина Готье, по началу, направился прямиком к ним, но вместо поцелуя, столь желанного и долгожданного, он склонил голову вниз, желая снять губами с руки перчатку и показать то, что многие годы живет у нее многие годы, словно память. Но Шелос не успел сделать даже этого…
Карета резко затормозила, всё тепло между ним и господином Готье испуганно разлетелось по углам и щелочкам кареты, заслышав вопиющее ржание коней. Сердце Камиля пропустило удар, затем резко наполнилось кровью – казалось, что оно глотнуло её столько, что своими бочками касалось грудной клетки. Камиль охнул, всё тело будто бы свело, поясницу словно замуровали в камнях. Испуг? Да, пожалуй. Сердце Каменного Ангела вряд ли можно назвать каменным… По лицу полоснули прядки тончайших медных проволочек – волос разворачивающегося и подскакивающего к выходу господина Готье. Камиль и не знал, что подумать, но у него была привычка – думать сразу же на плохое.
Ещё больше сковал спину страх, когда дверь кареты захлопнулась, не дожидаясь, когда Камиль пойдет следом за руанским лордом. Ведь это значит только одно – граф Дюамель решил сражаться один. А вдруг охотников там даже не битый десяток, а целый взвод? Два чистокровных вампира, направляются по безлюдным дорогам в одной карете, без охраны. Какая «легкая» добыча…
Камиль ринулся к окну, отодвинул занавеску осторожно рукой и взглянул на заснеженный пейзаж. Страх не покидал его сердце, поселилась надежда и желание услышать, что остановка оправдана более доброжелательной причиной. Потому что если это нападение, то Камель бесспорно ринется в бой. Дверка кареты распахнулась и, увидев в первую очередь улыбку на губах графа, почти забившийся в уголок лорд Камиль опустил голову, словно на размякшей шее, и глаза, облегченно выдохнув.
Гордость засияла на лице графа Дюамеля, когда тот рассказал перевод столь необычного жеста гостеприимства его земель. Камиль улыбнулся, направившись прямиком в объятия протянутых к нему рук.
― Ну что Вы, граф. Очень помпезно и гостеприимно. Здесь не воют волки, а луна светит так, что готова поспорить с солнцем, которое светит здесь днём, – руки Каменного Ангела легли на плечи графа Дюамеля, позволяя снять его со ступеньки и опустить на относительно твердую землю. Страх прошел, словно снятый руками графа, в которые так доверчиво опустился Шелос. На губах Камиля проступила кроткая, но дышащая восторгом улыбка.

Грудь юного графа еще не отпустил испытанный чуть ранее естественный страх, как его ожидало новое потрясение: едва стоило молодому Графу вдохнуть воздух места, куда он прибыл гостем и которое, кажется, принимало его весьма тепло, с распростертыми объятиями, как граф Дюамель, совершенно не церемонясь, подхватил своего гостя на руки под плечи и под колени. Опешив, лорд Селестино попытался что-то грубое бросить графу Дюамелю, но приостановился, вдруг осмыслив только что сказанные графим слова… «мон амур», мой любимый…
Показалось, что звёзды над головой завращались быстрее… В десятки раз быстрее… Морозный ветер тщетно пытался привести молодого графа в чувство, пока он, ощущая тончайший душистый аромат своего на сегодня хранителя и господина, уткнувшись тому носом в шею, думал о чём-то отстраненном. Вспоминал истории из своей продолжительной жизни (если можно так её назвать) для дальнейшего продолжения рассказа? Или, хуже того, уже потихоньку делал графа д’Абрау одни из героев своих… ммм… фантазий? Сказать точно нельзя было. Камиль вел себя тихо, даже немного неприлично: он даже слова не сказал о том, что беспокоится о состоянии графа Дюамеля. Ведь он несет такую тяжелую ношу… Впервые в жизни, кажется, Камиль жалел о том, что его кожа очень чувствительна к погоде и к температуре, что зимой ему приходится с головой кутаться в самые тяжелые меха…
Наконец, осязание ветра сошло на нет. Открыв глаза, Камиль, твёрдо вставая на пол уже на свои ноги, начал оглядываться вокруг, пока его избавляли от тяжелых верхних одеяний... Руанскому графу было, чем гордиться. Сразу стало ясно: его род, до того несчастья, постигшего их с Камилем обоих, был весьма знатным и известным. Следы этой славы блестели везде, даже в холле: золотые перилла мраморных лестниц, богатые узорчатые ковры на полу и на стенах, большие фарфоровые вазы, живописные полотна узнаваемых по стилю письма мастеров, тяжелые кованые люстры, серебряные подсвечники, лепнина и барельефы на стенах, зеркала в резных рамах, высокие большие окна…
Вот, откуда вся страсть, которая исходит от графа Дюамеля теплыми солнечными лучами. Такими были и его предки. В самом деле, учитывая то, как жили отцы Камиля – дому Селестино никогда не видать подобной роскоши. Род Селестино не отличался страстностью, тягой к риску и азарту, никогда не бегал за большой прибылью, истинной роскошью считая образованность, т.е. книги. Денег в доме всегда хватало, хозяева и прислуга жили в мире и достатке, на культурные развлечения и расширения кругозора, на путешествия и особо приметные предметы искусства и уходила часть доходов семьи. Лорды Селестино жили скромно, но были богаче многих семей…
― Как у Вас здесь хорошо, мой господин… ― обернув свой взор к милорду, тихо, с почтением произнес молодой граф. Камиль, наверное, сам не заметил, как стал живым привнесением в богатый интерьер этого дома. После того, как с плеч ушли грузные меха, а легкий плащ был разведен одним изумленным движением рук в стороны, взору окружающих, слуг и их господина, открылось облаченное в черный кафтан с золотыми вставками и серебряными клёпками, атлетически сложенная, уже по очерченным гранями одежды чертам, прекрасная молодая фигура: мужественная талия, рельефная мужественная грудь, ровные, немного острые плечи, «лебединая», но мощная шея с украшающим её крупным кадыком, будто оправдывавшим бархатистый баритон юноши… Даже золотистые струящиеся волосы падали на плечи и на спину уже не так, как падали на мех. На поясе цвета меди, на фоне узорчатой подкладки верхнего кафтана, на железной тонкой цепи красовался благородный прямой меч, спавший в своих нарядных ножнах с серебряным рельефным рисунком. Стройные сильные ноги обтягивали кожаные брюки, и приподнимали внушавшие представление об аристократической осанке мужчины каблуки высоких и тяжелых кожаных сапог со шпорами. Манжеты длинных рукавов верхнего кафтана украшены янтарными камушками, такими же, какими украшены и его пуговки. Высокий ворот черного плаща с серой подкладкой точно повторяет изгиб золотого ворота кафтана…
Камиль благодарно склонил голову, проходя вместе с графом в указанную сторону. По дороге он начал палец за пальцем освобождать руки от душных кожаных перчаток… Легкий вздох сошел с его губ. Здесь, за крепкими стенами небыло слышно ветра... Здесь было тихо. Даже немног острашно, несмотря на всё тепло. Камиль даже попытался прижаться к графу, с которым шел рядом, сделав вид, что на самом деле смущенные глаза опущены с полной серьезностью на руки, освобождаемые от перчаток...